Начинается набор в группу "Альянс" - подробности по тел. +38 099 0 53 666 0

Жак Деррида

«Есть нечто, нечто действительно есть за пределами языка, и все зависит от интерпретации».

Jacques Derrida (1930-2004)

 

За последние тридцать лет имя «Жак Деррида» звучало в книгах, журналах, лекциях и кулуарных беседах чаще имени любого другого современного философа. В 80-90-е он стал объектом фильмов, мультфильмов и по крайней мере одной рок-песни, о нем издано практически равное количество как льстивых, так и бранных статей, и его перу принадлежат одни из самых сложных и труднопреодолимых философских работ своего времени.

Жак Деррида (Jacques Derrida) - французский философ, литературовед и культуролог, интеллектуальный лидер "Парижской школы" (1980 — 1990-е).
В оригинальной философской концепции, известной как деконструктивизм, Деррида интерпретировал мотивы философских размышлений Гегеля, Ницше, Гуссерля, Фрейда, Хайдеггера и др. Он подвергал критике всю классическую западно-европейскую философскую традицию. Преодоление метафизики Деррида связывал с отысканием ее исторических истоков через посредство аналитического расчленения ("деконструкции") понятий, составляющих основу онтологии, прежде всего — понятия бытия.

Будущий философ родился 15 июля 1930 г. в Эль-Биаре (El-Biar), недалеко от Алжира. В 1957 — 1959 гг. в качестве военнослужащего принимал участие в Алжирской войне. Преподавал в Сорбонне (1960 — 1964), Высшей Нормальной школе, Высшей школе социальных исследований (Париж) и нескольких американских университетах (например, Johns Hopkins University в Балтиморе). Организатор "Группы исследований в области философского образования", один из инициаторов создания Международного философского колледжа (1983).

Жак Деррида активно участвовал в кампании по защите прав иммигрантов во Франции, боролся с апартеидом в Южной Африке, выступал в защиту диссидентов в Чехословакии. В 1981 году, совместно с Жан-Пьером Вернаном (Jean-Pierre Vernant) и другими друзьями организовал в Чехословакии "Общество Яна Гуса" для помощи преследуемым властью чешским интеллектуалам. В 1990 г. вел семинары в Академии наук СССР и МГУ. Почетный доктор Кембриджского университета (1992). По мнению его оппонентов, Деррида в своих работах "отрицал различия между реальностью и литературой".
Заметной фигурой во французской философии Деррида стал в 1967, когда выходят три его книги: «Голос и феномен» (La Voix et le phénomène), «Письмо и различие» (L'Écriture et la différence) и «Грамматология» (De la Grammatologie) (наука о письме). В своих произведениях (около 40 книг) Деррида утверждал примат письменности перед звучащим словом (логосом). Он выдвигал тезис о том, что в литературе, также как и в музыке, архитектуре и других искусствах, существуют разные уровни смыслов, которые не обязательно являются сознательным плодом усилий автора, и не всегда им осознаются.
С 1968 по 1974 он постоянно преподает в университете Джонса Хопкинса, а после 1974 – в Йельском университете.

В своих ранних работах Деррида анализировал тексты Платона, Канта, Руссо, Гегеля, Гуссерля и Фрейда. В более поздних работах – «Гла» (Glas, 1974), «Истина в живописи» (La Verité en peinture, 1978) и «Почтовая открытка» (La Carte postale, 1980) – он экспериментирует с конструкциями, которые могут быть названы скорее литературными, чем философскими. Его работа – это непрерывное исследование и оспаривание границ литературы и философии.

Жак Деррида активно участвовал в кампании по защите прав иммигрантов во Франции, боролся с апартеидом в Южной Африке, выступал в защиту диссидентов в Чехословакии. В 1981 году, совместно с Жан-Пьером Вернаном (Jean-Pierre Vernant) и другими друзьями организовал в Чехословакии «Общество Яна Гуса» для помощи преследуемым властью чешским интеллектуалам. В 1990 г. вел семинары в Академии наук СССР и МГУ. Почетный доктор Кембриджского университета (1992).

«ДЕКОНСТРУКЦИЯ» И «ГРАММАТОЛОГИЯ» ДЕРРИДЫ

«Деконструкция» Жака Деррида демонстрирует, как то или иное философское положение оказывается подорванным, разрушенным самим текстом или в самом дискурсе, его утверждающем.

Западная философия, по мнению Деррида, базируется на том, что он называет «логоцентризмом», согласно которому существует некая фундаментальная инстанция смысла, истины, логики (logos). Это допущение порождает иерархические различения, такие, как смысл/форма, сущность/случайность, серьезный/несерьезный, буквальный/переносный, трансцендентальный/эмпирический, где первое понятие рассматривается как первичное, а второе оказывается производным, осложняющим или раскрывающим первое.

Деконструировать эти оппозиции означает прежде всего обратить иерархию, показав, что качества, относимые ко второму понятию, таковы, что именно первое понятие следует трактовать как вариант второго, а не наоборот: например, что буквальное есть не что иное, как частный случай переносного, фигурального (буквальное «забыло» о своей фигуральности).

В своей работе «О грамматологии» Деррида опирался на идеи Гуссерля и Лакана. Его диссертация была посвящена гуссерлевской феноменологии (опубликована только в 1990). Во введении книги «О грамматологии» говорится следующее о взаимоотношении Деррида с другими научными подходами (Гуссерль, Лакан):

Феноменология для Деррида – главная стихия мысли, живая среда заимствования понятий, самое раннее и самое сильное философское влияние. Феноменология – это средство вернуться к корням философского вопрошания, начать с чистой доски, заново увидеть мир, показать, как реальность является нам в дотеоретическом (но не наивном) опыте, подвесить все ответы на фундаментальные вопросы и сделать очищенные очевидности сознания основой подлинной науки. Все ранние работы Деррида так или иначе навеяны Гуссерлем. Во введении к «Происхождению геометрии» (1962) и в «Голосе и феномене» (1967), как затем и в «О грамматологии», осуществляется деконструкция гуссерлевской теории значения.

Главный предмет исследования феноменологии – человеческое сознание, которое есть нечто самостоятельное и ни от чего не зависящее (где находится у человека сознание – точно неизвестно). Чтобы его исследовать, необходимо «очистить» сознание от мыслей о бытии, об окружающей действительности, иначе мы не сможем обнаружить «чистое сознание».

Такое представление идет от идей Платона, который считал, что человек уже рождается с определенными образами, знаниями о мире. В результате дальнейшего углубления в структуру сознания обнаруживается основа всякой объективности – «трансцендентальное Я», которое предписывает предметному миру свои правила. Наш с вами внешний мир испытывает влияние «трансцендентального Я» (чистое сознание). Под влиянием «чистого сознания» появляется воображение или «чистая фантазия». Таким образом, феноменология занимается основными структурами знания и познания.

Средством познания данных сущностей является интуиция.

В феноменологической эстетике это выражается в существовании многослойной структуры произведений искусства.

Психоанализ для Деррида – это привилегированный материал, ибо в нем есть все (наука, поэзия, биография, институты), но все границы сдвинуты и поставлены под вопрос. У Деррида много работ о Фрейде (и о Лакане). С точки зрения грамматологической, главное достижение Фрейда – это доказательство невозможности чистого восприятия чего бы то ни было в жизни индивида и в культуре вследствие дифференциального характера «письма», т. е. процессов сдерживания, отсрочивания, сохранения, экономии. Психоаналитическая метафора письма – это фрейдовский «волшебный блокнот», в котором невидимо сохраняются разные слои записи.

В данном случае специфика речевого («живым голосом») общения больного с психоаналитиком Деррида не интересует: самое главное для него – это следы памяти, сберегающие неосознанное переживание для последующей его обработки, а также графические записи сновидений, подобные языковым, – именно они позволили Фрейду по-новому взглянуть на привычное соотношение сознания и бессознательного.

Решающим примером для Деррида является случай речи и письма, который обсуждается в «Грамматологии».

Мыслители трактовали речь как естественную, непосредственную форму языка и недооценивали письмо, видя в нем лишь производную форму, суррогат живой речи. Тем самым они оттесняли на задний план важнейшие свойства языка, чтобы основать его понимание на идеализированной модели речи, особенно на опыте собственной речи, когда значение кажется непосредственно присутствующим. Письмо оставлялось в стороне как безличная и пустая техника записи; однако можно показать, что эта казалось бы пустая повторяемость есть условие существования любых знаков, а саму речь следует рассматривать как версию письма – письма в обобщенном значении, являющегося условием как речи, так и письма в узком смысле.

Такая инверсия подрывает логоцентрическую иерархию и раскрывает те свойства языка, которые были вытеснены и подавлены.

Здесь «письмо» выступает в качестве инструмента, который обязывает людей определенной культуры писать по заданным правилам (грамматическим, фонетическим), то есть наше мышление и способ выражения мыслей на письме обусловлен культурными рамками, которые вынуждают нас писать так, а не иначе, использовать повторяющиеся конструкции, которые на самом деле не могут отразить реального спектра переживаний человека.

Когда человек садится что-то писать, он попадает во власть «письма», он использует устоявшиеся обороты, грамматические конструкции и так далее, которые до него использовались много раз.

Единственное что спасает, это стиль, – который является индивидуальной особенностью человека и способствует отображению своих мыслей на письме особым образом. Но стиль надо развивать.

С другой стороны, письменный текст, помимо открытого смысла, может содержать, как известно, подтекст, который неосознанно оставлен автором и может быть проанализирован с точки зрения психоанализа, но и не только.

Например, если анализировать стих Лермонтова «Тучки небесные, вечные странники!» или «Белеет парус одинокий» с этих позиций, то это свидетельствуют о некой гомосексуальности поэта. Потому, что тучки – жен. род, а странники – мужской, да к тому же они хотят удалиться («изгнанники»). Ну, про «Парус» – это фаллический символ который одинок и что-то ищет. Но такой вывод будет получен, если использовать психоанализ.

ИДЕИ ДЕРРИДЫ

1) Деррида демонстрирует живучесть логоцентризма в западной мысли и неразрешимость его парадоксов, а также маловероятность его преодоления, поскольку любая критика логоцентризма опирается, в конечном счете, на логоцентрические понятия.

2) Деррида указывает на важность элементов, кажущихся маргинальными, и на зависимость систем от того, что они вытесняют и подавляют.

3) Деррида разрабатывает технику интерпретации, необычную для философии, поскольку она использует ресурсы риторики текста, и продуктивную для литературной критики, исследующей язык и его парадоксальность.

4) Хотя Деррида не предлагает собственной теории языка, его деконструкция других теорий показывает, что значение является продуктом языка, а не его источником, и что оно никогда не может быть вполне определенным, поскольку является результатом контекстуальных сил, которые не могут быть ограничены.

5) Наконец, работы Деррида ставят под сомнение различные понятия, на которых мы привыкли основываться, такие, как происхождение, присутствие, человеческое Я, показывая, что они скорее результаты, нежели чистые данности или основания.

ФИЛОСОФИЯ ДЕРРИДЫ

Деррида считал себя продолжателем и критиком идей Хайдеггера и Фрейда.

Ввёл в философский и даже газетный язык ряд важных понятий, таких как деконструкция, письмо, дифферанс, след. Написал около восьмидесяти книг и более тысячи статей, интервью и т. п.

Многослойность и загадочность текстов Деррида – это зеркальное отражение сложности его личности. Как у почтовой открытки, у его философии и у него самого две нераздельно сросшиеся, образующие одно целое стороны. Он мыслитель-европеец, наследник, реинтерпретатор и оппонент линии Платона, Декарта, Гегеля, Гуссерля.

В то же время он был обладателем еврейского духовного наследия, составлявшего глубинный конститутив его творчества.

Критическое рассмотрение философии у Деррида происходит в рамках «грамматологии» и основывается на представлении о произвольности знака, о незначащей букве, которая является только следом знака. Значение понимается как своего рода сеть таких следов, и язык превращается в нечто лишенное основания. Для Деррида знак и его референт, какими бы они ни были, несинхронны: знак всегда запаздывает в своей фиксации жизни в мире, и любая знаковая система – это произвольно конструируемое посредующее звено, не имеющее объективной связи с референтом, не выражающее присутствия референта. Знаковая репрезентация предстает «как цепь непрерывных отсылок и референциальных сопоставлений, где сплошь фигурируют одни лишь знаки.

Мир в том его облике, который только и доступен человеку, являет собой бесконечную знаковую интерпретацию или то, что Деррида называет «игрой знака и игрой в знаке». Таким образом, человеку доступна только бесконечная игра знаков, закрывающая собой Бытие, которое есть принципиально несказанное, несказываемое.

Снова время деконструкции

Перед своей смертью, случившейся в 2004-м году, Деррида сделал два абсолютно противоречащих прогноза относительно того, что произойдет после его смерти – он выразил твердую уверенность, что будет забыт сразу же, как умрет, но в то же время какие-то его работы останутся в памяти культуры. Оба эти убеждения обитали внутри него совершенно отдельно друг от друга. Философский портрет Деррида определяется в этом комментарии: его путь в большой степени зависел от постоянного нежелания быть помещенным в рамки одной отдельно взятой личности.

Питер Слотердийк считал, что как следует узнать философа можно двумя способами. Первый – это открыть его работы, и увидеть, как движутся его предложения, бегут его аргументы и строятся его главы, и в случае с Деррида это был бы самый естественный выбор, ибо он никогда не хотел быть кем-то иным, кроме крайне внимательного читателя крупных и второстепенных текстов. Правда, в данном случае слово «читатель» имеет довольно взрывоопасный характер. Второй способ предполагает, что мы перейдем от текста к контексту, и будем искать автора в личностных и межперсональных горизонтах, которые откроют нам его некий истинный смысл. Здесь мы рискуем столкнуться с тем, что его текст может оказаться менее важным, чем контекст, в котором эхом отдаются его слова. Сам Деррида явно предпочитал первый подход, и не ожидал каких-то благоприятных результатов от второго, так как отлично знал, что наиболее привлекателен он для тех, кто хотел бы упростить его личность и работы. Поэтому, когда у него появилась возможность, он вежливо и ясно ответил Юргену Хабермасу, предпринимавшему попытки объявить его еврейским мистиком. В ответ на это неловкое опознание он с мягкой иронией заметил: «Значит, я не требую, чтобы меня читали так, будто мои тексты способны перенести любого в состояние интуитивного экстаза, но я требую, чтобы читатель проявлял осторожность в отношении посредничеств и критически относился к переводам и отступлениям в контексты, отличающихся от моего».

Вначале Деррида отверг обычную модель знания и языка, в которой для познания смысла чего-либо необходимо непосредственно ознакомиться с этим смыслом, так, чтобы смысл напрямую предстал перед сознанием. Для него в этой модели имел место некий «миф присутствия», предположение, что мы приобретаем лучшее понимание чего-либо, когда оно, и только оно, предстает перед нашим сознанием. Деррида же утверждал, что понимание чего-либо требует изучения того, как оно соотносится с другими предметами, и возможности распознать его в других контекстах и в разных случаях – предсказать которые в полной мере нельзя. Слово «деконструкция», до Деррида являвшееся узкоспециализированным французским термином, теперь перекочевало во многие языки и прочно вошло в лексикон не только философов и теоретиков литературы, но и архитекторов, теологов, художников, политологов, музыкальных критиков, кинорежиссеров, юристов и историков. Влияние Деррида чувствовалось буквально в каждой области гуманитарных наук и искусства во второй половине XX века. Не менее широко распространено было сопротивление и критика его мысли – слишком часто она бросала вызов академическим стандартам, а зачастую и здравому смыслу.

Например, в одной из своих самых известных работ, «Голос и феномен» 1967-го года, посвященной немецкому феноменологу Гуссерлю, Деррида утверждал, что философский акцент на «присутствии настоящего» скрывает под собой отношение к смерти. Я не могу использовать знак – слово или предложение, например, не подразумевая при этом, что он существовал до меня и будет жить после меня. «Я есть», по существу, означает «Я смертен».

Эти чтения велись не с целью показать всем свое превосходство, в них не было ничего от негативной критики, Деррида любил все то, что деконструировал. Для него именно в том и проявлялись признаки величия Платона, Гегеля, Руссо или еврейского философа Эммануэля Левинаса, что их тексты преодолевали свои изначальные прямые предписания.

Наиболее тепло его работы воспринимались в университетских литературных кругах, где их постоянно изучали наряду с работами других пост-структуралистов, таких как Мишель Фуко, Ролан Барт и Жак Лакан. Деррида стал использовать такие слова, которые заключали в себе взаимоисключающие смыслы. Например, pharmakon — лекарство и яд, внешнее и внутреннее, слово и письмо одновременно; hymen — смешение и дистинкция, идентичность и различие, внешнее и внутреннее одновременно; espacement — пространство и время одновременно и т. д. Эти странные категории, похожие на «неопределенные» слова Малларме, производили странное впечатление на неподготовленных читателей и делали его тексты (как и поэзию Малларме), по существу, непереводимыми. Деррида мог вселить надежду, а мог отбить всякую охоту к писательству у тех, кто испытывает страх перед чистым листом бумаги или пустым вордовским файлом. Письмо закончено. Если существует надпись, то обязательно имеется отбор, селекция, и как следствие – вычеркивание, цензура, исключение. «Чтобы я сейчас не говорил о письме, о теме письма, которой я занимался большую часть своей жизни, главное – это вопрос письма, который формирует то, что я пишу. Чтобы я ни сказал здесь и сейчас за это короткое время – все это будет выборочным, законченным, а следовательно, отмеченным также цензурой, удалением, молчанием, невысказанным, в равной степени и сказанным мной». Деррида писал для того, чтобы обрести себя, он писал невозможную автобиографию, потому что автобиография подразумевает, что «я», который пишет ее, знает, кто он, и может идентифицировать себя, прежде чем сесть писать, либо предполагает некую идентификацию. Но есть ситуации, в которых «я» или «меня» не существует. Встречали ли вы «себя»? Если бы «я» существовало, мы бы не искали его с такой настойчивостью. Деррида считает, что большинство автобиографий пишутся как раз из желания встречи с этим «я», которое наконец будет тем, чем должно быть.

А вот традиционных философов очень расстраивал как стиль Деррида, так и его аргументы. Это стало важным элементом в его знаменитых дебатах с американским философом Джоном Серлем в 1970-х по поводу значимости теории Остина о речевых актах, в которой он попытался разделить высказывания на различные виды. Хваля Остина, Деррида в то же время покритиковал его за то, что тот уделял слишком много приоритета «серьезному» использованию языка, и не замечал того, насколько важны способы, которыми те же речевые акты применяются в юморе, актерской игре, преподавании, декламации и прочих «несерьезных» речевых ситуациях. Серль критиковал Деррида за неверную интерпретацию Остина (что в каком-то смысле верно), но американец, не оценив игривость стиля француза, точно так же неверно интерпретировал его слова, на что в ответ получил от него еще более возмутительное возражение. Так потенциально весьма ценный диалог, в который Деррида вступил с аналитической философией языка, ни к чему не привел.

Мишель Фуко, которого всегда довольно тесно связывали с Деррида, также выразил свое неудовлетворение перепиской с Серлем, назвав метод, который использовал Деррида, «обскурантистским терроризмом»: «Он пишет так расплывчато, что невозможно понять, что он хочет сказать, это и есть обскурантизм, а когда ты начинаешь критиковать его, то он всегда волен сказать, что ты ничего не понял, ты идиот – и это настоящий терроризм». Ноам Хомски предположил, что Деррида использует «претенциозную риторику», чтобы скрыть простоту своих идей. Он помещает Деррида в довольно широкую категорию парижского сообщества интеллектуалов, которое критикует за то, что оно выступает в роли элитной силовой структуры, защищающей интересы образованной части населения при помощи «сложных сочинений» и «обскурантизма». Также Хомски отметил, что, конечно, он мог просто не так понять идеи Деррида, но тут же усомнился в этом.

Эмир Родригез Монегаль предположил, что многие свои идеи Деррида позаимствовал у Борхеса. Многие просто называли его нигилистом, и считали, что его цель – подорвать не только академические устои, а столпы, на которых зиждется западная цивилизация. Когда Деррида был удостоен почетной кембриджской степени в 1992-м году, это вызвало ожесточенную полемику, большое количество карикатур и шаржей.

Деррида родился в Алжире – то есть там, где всё (а в особенности храмы и святыни) в каком-то смысле было экспроприировано, присвоено, закрывалось и вновь открывалось. Таковы последствия колониальной и пост-колониальной истории. Синагога, куда отец Жака, еврей по происхождению, водил его в детстве по праздникам, была бывшей мечетью, переделанной в синагогу. Позже Деррида узнал, что она вновь стала мечетью – так места поклонения одалживались людям, а потом забирались обратно. В силу своего происхождения Деррида был зациклен и одержим темой эмигрантства, и идентифицировал себя с испанскими евреями «марраны», в конце XIV веке под страхом наказания принимавших христианство, но тайно продолжавшими практиковать иудаизм. Эта обсессия на иудейских корнях и на теме «абсолютного секрета», «сокрытого» продолжала всплывать в его работах на протяжении всей жизни.

Интеллектуал от пост-панка Грин Гартсайд из группы Scritti Politti не только сумел попасть в хит-парады Британии с песней под названием "Jacques Derrida", он еще и сумел деконструировать его музыкальный вкус при личной встрече. Когда Деррида пригласил его на ужин в Париж, он разнес в пух и прах представления француза о спонтанной и непосредственной выразительности. «Думаю, что его студенты поставили ему сингл «Derrida», как только он вышел, и с тех пор он был очень заинтригован им. Он заявлял, что следил за любым моим появлением в прессе. Я вел себя не очень хорошо. Мы говорили о музыке, и я специально спросил его, почему он так и не написал книгу о музыке, а он ответил, что это сложнее всего. Как всегда, в своем уклончивом стиле, он сказал что-то о том, что в своих книгах он стремится достичь музыкальности, а потом сказал, как ему нравится джаз. И я немного наехал на него. Я использовал его же аргументы против джаза в отношении идей спонтанности, импровизации, и непосредственной выразительности».

Влияние Деррида на музыку на этом не закончилось – в середине 2000-х высоколобые музыкальные критики из Великобритании (Дэвид Туп, Саймон Рейнольдс, Мэтью Ингрем, Йен Пенмен) позаимствовали у него термин «хонтология» - описывая этим словом музыку, которая большей частью работает вызывая в памяти слушателя ассоциации с музыкой, которую он наполовину помнит, а наполовину забыл: как, например, Boards of Canada, звучащие местами как детские телепрограммы 70-е, Burial со своими неотчетливыми ссылками на рейв, лейбл Ghost Box, специализирующийся на переиздании мрачной футуристической синтезаторной музыки для заставок программ Би-би-си 70-х. Деррида пришел к неологизму «хонтология» в своей работе «Призраки Маркса», и это понятие, фонетически близкое французскому слову «онтология», означало парадоксальное состояние между бытием и небытием. А под призраком, конечно, имелся в виду призрак коммунизма, бродивший по Европе в середине XIX века.

Деррида, всегда остававшийся леваком, утверждал, что, дабы не быть превратно понятым, специально дождался развала Советского Союза и только потом написал книгу о призраке, который никуда не исчез, и в будущем маятник может снова качнуться в сторону интереса к коммунизму. Любопытно, что заглавие книги было выбрано независимо от текстов Маркса, и только много позднее Деррида был поражен тем, что он прочел в самом начале «Манифеста» - о призраке коммунизма, который бродит по Европе. Деррида усматривает в этом поразительное сходство «Манифеста» с «Гамлетом», посвященном принцу распадающегося королевства, где речь также идет главным образом о призраках и видениях.

Философ активно участвовал в общественной жизни, защищая права иммигрантов во Франции или интеллектуалов-диссидентов в социалистической Чехословакии, где он в 1980-е годы вел подпольные семинары и даже подвергся аресту на границе под предлогом провоза наркотиков. Жак Деррида снимался в фильмах — как документальных (фильм «Деррида» 2002-го года), так и художественных (американский фильм 1987 года «Танец призраков»), выпускал аудиокассеты, где читает собственные тексты вместе с актрисой Кароль Буке, участвовал в видео-арте знаменитого художника Гэри Хилла и вместе с американским архитектором Питером Эйзенманом разработал концепцию авангардного парижского парка Ла Вилетт, после чего деконструктивизм стал не только философским, но и архитектурным термином.

Большую часть своей жизни Деррида провел на рю д'Ульм в Париже, в Высшей нормальной школе, куда приходил читать свои ставшие знаменитыми лекции каждую среду. После него осталась комната, наполненная различными изданиями и переводами его книг, и чулан, под завязку набитый манускриптами – Деррида так и не нашел времени (или нужды) разобраться в них. Смерть его заботила, не меньше, чем призраки, которых он видел повсюду. В том числе и в кино, где зритель видит появление новых призраков. «Страх, гнев и печаль приближения к смерти – в том, что я хотел бы начать снова и снова делать те же вещи, без нужды изобретать новые, пережить заново то, что я уже пережил. Самое трагическое в существовании, в том числе и в моем, это что смысл того, зачем мы живем – а при долгой жизни это может означать многое – и жили, определяется лишь в последней момент, в момент смерти. До этого момента ты мог думать о своей жизни как о чем-то достойном, прекрасном, хорошем, чем и подогревалось мое желание слиться с Вечностью, но вот в итоге моей жизни что-то говорит, подсказывает, указывает мне на то, что она была плохой, что в ней была какая-то ложь, ошибка, семя какой-то катастрофы, и так далее. Итак, в последнюю секунду я узнаю что-то, что портит, искажает абсолютно счастливые воспоминания, которые у меня были».

Умер Жак Деррида 9 октября 2004 года в Париже.

 

Илья Миллер

 

Материалы с сайтов:

WWW.PRAVDA.RU

WWW.PEREMENY.RU